Любовь и Кровь часть 2


43

Когда часов в девять утра у Игната зазвонил телефон, он поднял трубку и услышал негромкий голос человека, представившегося сотрудником секретариата Союза писателей, то не сильно удивился – речь, скорее всего, могла идти о каких-то предложениях «сварганить» для кого-нибудь из секретарей рыбу для исторического романа, а тот уж потом пройдется по ней рукой мастера, и роман будет готов. Деньги неплохие. Бывало, он так уже делал. Вряд ли что-что иное мог предложить Союз человеку, чьи сочинения гуляют в Самиздате и в каких-то неведомых обложках под титлом «Свободная Палестина». В то же время Игнат знал, что о его работе на Мосфильме тоже знают, и такой двойственный статус полудиссидента-полууважаемого сценариста мог иметь какие угодно последствия – от Колымы до Ленинской премии, как сам иногда шутил. Не исключал он, конечно, и «литературоведов в штатском».

– Мы хотели бы с вами встретиться, Игнат Николаевич. Точнее, я лично.

–  Ваше имя-отчество, если можно, – ответил Игнат.

– Меня зовут Александр Иннокентьевич.

– Очень приятно. И чем могу быть полезен?

– Ну, вы знаете, если честно говорить, то ничем. Скорее, наоборот, это я мог бы вам быть полезен.

– И тоже – чем?

– А вы не могли бы ко мне приехать? Тогда бы и поговорили. 

«Ну вот, началась игра в кошки-мышки, – подумал Игнат. – И впрямь литературоведы». Но отказываться не стал.

– А куда?

– Давайте не будем в Союзе. Есть хорошее место – Комитет по связям с соотечественниками за рубежом.

«Ну, так и есть», – твердо решил Игнат, а собеседник словно прочитал его мысли – да и трудно было не прочитать именно так.

– Только не думайте, пожалуйста, ничего такого. Когда мы увидимся, вы все поймете. Вы согласны?

– Ну да, пожалуй.

– Тогда пишите адрес.

 

Навстречу Игнату из-за стола привстал среднего роста худой человек с падающей на глаза челкой, довольно длинными, кудреватыми светлыми волосами, серыми, чуть раскосыми глазами и очень тонкими пальцами.

– Ну, здравствуйте.

– Алекандр Иннокентьевич?

– Я и есть. Садитесь. Кофе? Может, рюмку коньяку?

«Пожалуй, коньяку не надо», – решил про себя Игнат.

– Кофе, я думаю.

– Курите?

– Нет.

– А я с вашего позволения закурю.

И Александр Иннокентьевич достал мундштук и начал заталкивать туда совсем дешевую, без фильтра, сигарету – «Дымок» или «Приму».

«Как Вёрстин, – подумал Игнат, – только тот без мундштука курит».

Хозяин кабинета очевидным образом к себе располагал.

– Ну что же, Игнат Николаевич, теперь давайте откровенно: референт секретариата Союза я по совместительству, а так работаю в аппарате Максима Арсеньевича Квасова, на Старой площади. Нет-нет, чистая правда, к Гардинину и его команде не имею никакого отношения. Хотя, конечно, сталкиваться с ними приходится. И я вам должен сказать, книга ваша вызвала большой интерес, ее читают, – он немного помолчал. – Я, во всяком случае, прочитал очень внимательно.

– Вам она показалась интересной?

– Да, очень интересной. Самое интересное в ней, пожалуй, то, что вы рассматриваете наше советское время как продолжение русской истории. Это, так сказать, с политической точки зрения. А с философской – ваши рассуждения о циклическом и линейном времени. Примерно то, о чем говорит и современная физика.

– Да, я это и имел в виду.

– Но вот здесь я вам кое-что скажу. В книге много ошибочного. Я имею в виду оценку христианства.

– И это говорит мне работник аппарата ЦК? – улыбнулся Вонифатьев.

– Внук миллионера-старообрядца Прохорова, – внимательно глядя на Игната, проговорил Алексей Иннокентьевич. – Что поделаешь, курю, вот, и кофий пью, – добавил с усмешкой. – Вы ведь тоже, я знаю, из древлеправославных?

– Единоверцы в роду были, но ведь это не совсем то…

– Да, не совсем, но хотя бы так. Максим Арсеньевич ведь, кстати, тоже из духовных. Хотя и никонианин.

– Квасов? Да, я слышал.

– Но это между нами. По официальной анкете ведь он из крестьян. Но если вы не знаете, у нас на самом деле очень много в аппарате, так сказать, бывших людей. Причем, у нас на идеологии все больше Троицкие да Правдолюбовы – поповичи, а у Гардинина так есть Оболенские, ставшие Оболенцевыми, и всякие Щербатовы, а там поди докажи, что не князь, а из щербатовских крепостных. Россией правят одни и те же люди. И… – тут он замолк, задумался, – скажу вам. И у этих – вы сами понимаете, у кого – то же самое. Вот ваш друг и непримиримый антагонист, но ведь, в чем-то, и двойник, Мильский. Он ведь, вы знаете, по матери, то есть, по их закону, Левятов, а, значит, из самого что ни на есть колена Ааронова. А это уж, конечно, покруче любого и Оболенского, и Воскресенского. Это на тысячелетия вперед. Священство у них, правда по мужской линии передавалось, да он на священство, вроде, и не претендует. А то бы уже давно ходил в епископах. Да, да, у нас, в Православной Церкви, представьте себе. Немедленно бы продвинули.

Усмехнулся.

– Вы знаете Илью?

– Конечно, знаю. Не лично, нет. Но кто же его не знает? О нем по «Голосам» говорят безпрерывно. Вчера вон из его книги отрывки читали. Ну да ладно. Так вот, про вашу ошибку.

– Да, я внимательно слушаю.

Игнат хорошо видел, что перед ним человек совсем не похожий на партработника. И, словно читая его мысли, Александр Иннокентьевич объяснил:

– Не удивляйтесь, я романо-германское закончил, и аспирантуру. В каком-то смысле ваш коллега. Так вот, скажу я вам: современные европейские евреи, от мировоззрения которых вы отталкиваетесь в своей книге, никакого отношения к тому, о чем написано в Библии, не имеют.

– Вы имеете в виду хазарскую теорию?

– Ну, и ее тоже, конечно.

– Ну… а как же то, что вы сказали про Илью Мильского?

– Вот, – вдруг почти взорвался Александр Иннокентьевич. – Вот именно. Это и есть то, что я сам до конца не понимаю. Здесь какая-то очень древняя подмена. Все было бы так, как пишет он. Да и вы, – Алексей Иннокентьевич остановился. – Если бы… если бы Октябрьскую революцию и все остальное делали такие, как он. А это не так. Или не совсем так. Знаете, кто мне все это подробнейшим образом объясняет?

– Нет, конечно.

– Митрополит Ириней.

Игнат понял, что говорит его собеседник о едва ли не самом уважаемом и известном митрополите Московской Патриархии, высоком старике с очень длинной бородой и изможденным тонким лицом, о котором он как-то в подвыпившей компании спросил у затесавшегося в нее его иподиакона: «Владыка постник?», а тот ответил: «Нет, язвенник». Как бы то ни было, митрополит Ириней из всех остальных митрополитов более всех удивлял своей совершенно не надуманной разносторонностью – собирал живопись авангардистов и одновременно служил в своей домовой церкви исключительно по Типикону, крестясь при этом двоеперстно. Он же был и инициатором принятия в 1971 году соборных постановлений, протягивающих руку староверам. А вот отца Аркадия Ламера не любил, называл «сыном погибельным». Говорят, что помогал Глебу Вёрстину., и не только ему.

– Который издает Журнал Московской Патриархии? И который тоже,  вроде бы, из старообрядцев?

– Да. Хотя сами старообрядцы его считают предателем. Говорят, лучше бы был из никониан и в нашу сторону двигался, а не наоборот. Но дело не в этом. Это умнейший русский человек. Я, правда, боюсь, что он что-то тоже подменяет, что-то скрывает. Все в нашей области – а это и религия, и государственная идеология – на каких-то подменах стоит. И чем глубже, тем все более. Может, он и сам не то говорит, что думает. Вы знаете, чем глубже копать, тем все менее и менее ясно. Все двоится как-то… А я ведь… я ведь… поставлен за писателями следить. Чтобы они от линии партии не отступали… И еще Максиму Арсеньевичу доклады писать. На язык Маркса все переводить… Хотя это редко приходится делать. Он ведь сам всё пишет. И читает. Я обычно ему только справочный материал готовлю.

 

Александр Иннокентьевич внезапно просунул руку в ящик стола и достал две толстенных папки «Дело» и еще одну, потоньше. Протянул Игнату сначала две толстые. На них было написано «Плач по неразумным хазарам. Часть первая» и, соответственно, «Часть вторая».

– Вот это мой роман. Не удивляйтесь. Пишу его всю жизнь. А коллеги-писатели считают, что умею только разносы на них в «Правду» сочинять. Прочитаете, скажете свое мнение. Только вот что. Это исключительно вам для прочтения. Ни в коем случае не для того, чтобы ваша милейшая Елена – забыл, как ее по отчеству…

– Демьяновна.

– Ах, ну да, конечно. Демьян Песцов же был одним из последних в старой гвардии Малого театра. А как он играл Сквозника-Дмухановского… Ведь он у него получался положительным героем, и за это Сталин его очень любил. Как-никак не то три, не то четыре Сталинских премии. Да, а потом – ну, не опала, но… Да, и Каренин, конечно… Лебединая песнь… Какая, между прочим, гениальная апология государства… Лена поздний ребенок, как я понял?

– Да.

– Берегите ее. 

(«Как хорошо он все знает. Впрочем, не мудрено»).

– Да, так вот только, это всё не для того, чтобы она куда-то эту рукопись передавала. Вы же сами понимаете, если я захочу, я могу издать этот роман где угодно, хоть в «Посеве». Но тогда мне придется со скандалом лететь не только из аппарата ЦК, но и из партии. Это в лучшем случае. А я всё-таки надеюсь на этом месте Отечеству послужить. Придет время, издадим. Всё, что за русское дело, издадим. Вас вон, уже издали. Что без гослицензии, какая разница? И ведь на свободе ходите, работаете. Надеюсь, не кочегарите больше?

– Да нет. Хотя мне это не в тягость было.

– В профком литераторов вступите. Чтобы статус был. В Союз не надо, да вас и не примут, а в профком вступайте. Проблем не будет, обещаю. И вот это вам еще почитать на досуге. Тоже про хазар. К вопросу о том, откуда взялись все банкиры, которыми вы как сценарист вместе с режиссером так много занимались.

Он протянул Игнату третью папку. На ней было написано «Артур Кестлер. Тринадцатое колено». 

– И еще: почитайте внимательно Оригена, «О началах», учитель ранней Церкви. Мне тоже Владыка Ириней советовал читать. Там говорится, что евреев вообще не было, а Ветхий Завет – история ангелов. А это ведь значит – они появились уже после Христа как особое, так сказать, сообщество. Согласитесь, ведь это полное опровержение вашей теории.

– Пожалуй, – ответил Игнат, которому внезапно стало очень жаль свою теорию, и он возразил:

– Ориген ведь признан еретиком.

– Да. Но совсем за другие мнения, а не за это. Об этом все молчат. Гробовое молчание хранят. И тогда хранили. Ориген доказывал, что никаких евреев в истории не было вообще. Владыка Ириней мне по секрету говорил, что с Оригеном вообще вышла ошибка. Хотя теперь ее уже не исправишь. Но ведь эта конкретно его точка зрения  не осуждена. Хотя вполне возможно, что осуждением он поплатился как раз за нее.

– Я знаю эту точку зрения. Она неубедительна. Это были благие намерения. Или намеренное запутывание. То же самое, что у вас. Простите за правду. Я имею в виду вообще русских в ЦК. Не обижайтесь на меня. Когда вы хотите забыть о том, что у Маркса «рабочие не имеют отечества». Уверяю – Маркса вам еще припомнят, и так, что мало не покажется. Припомнят, прежде всего,  то, что живете не по Марксу, и не по Ленину. Вон, дач сколько за зелеными заборами настроили. Мне-то, поймите, всё равно, а народу – нет. Точнее, тоже было бы всё равно, если бы вы его столько лет Марксом и Лениным со школы не пичкали и всем этим равенством дурацким, которого всё равно быть не может. Это же и есть мина замедленного действия. Они будут вас гнать именем Маркса, а потом и его выбросят. Будут просто устраивать здесь капитализм. Причем, злобный, дикий, воровской.

– Нисколько на вас не обижен. Я всё это прекрасно знаю. Именно поэтому Марксу нужна замена. Какая? Для нас это тоже вопрос. Пожалуй, главный. Ведь так или иначе, еще несколько лет – и восстановление позиций Церкви в стране неизбежно. Если хотите, это предъявленное нам условие.

– Кем предъявленное?

– А вот этого я вам не сказал бы, даже если бы знал точно. Но точно я, действительно, не знаю. Отвечу вам так: это витает в воздухе. Я на политической работе уже двадцать лет и, поверьте, умею читать между строк и чуять носом. К тысячелетию Крещения Руси, то есть, уже через семь лет, многое изменится. Именно в эту сторону. Хочется это кому-то или нет. К тому же, по моим сведениям, преемства с тем, что было прежде христианизации Руси, нет. Все погибло. К сожалению, наверное.

– Да, я тоже думал об этом.

– Значит, делайте выводы. Но еще хочу вам сказать. Быть может, самое главное. Вы ходите по острию. Берегите себя. Я очень прошу вас. Вы будете очень нужны.

– Кому?

– Сами думайте, – улыбнулся Алексей Иннокентьевич. – Сейчас уже нужны. Картина в каком состоянии?

– Через две недели начинаем монтаж.

– Ну и хорошо. А следующая книга пусть у вас будет – вопреки всему – в защиту нашего Русского Православия и Русской Церкви. Так надо. Считайте, что это вопрос жизни и смерти. Ради этого я вас и пригласил, если честно.

– Мне надо подумать.

– Вас никто не торопит. Но подумайте. Лучше, если такую книгу напишете вы… – Александр Иннокентьевич чуть задумался, – а не Мильский, например. А то всё окажется непоправимо. Если еще этот Ламер станет патриархом… 

– Он же не монах. У него жена.

– Ха… – тут Александр Иннокентьевич почти захохотал. – Долго ли постричь?… Разведутся. А могут и не разводиться. У матушки инфаркт – и дело готово. Он всемирно известен. Книги выходят. Его самого и спрашивать не будут. Вы хоть понимаете, что это будет?

– Я обязательно подумаю, Александр Иннокентьевич. Я сейчас поеду. Книгу вашу прочитаю, позвоню.

Игнат привстал со стула.

– Да вы не звоните лишний раз по веревке. Надумаете, вот по этому номеру свяжитесь. Передайте, что звонили. А я потом сам позвоню.

И он протянул Игнату бумажку.

Игнат смотрел и не верил своим глазам. Номер был Дины Мильской.

– Вижу-вижу, вы удивлены, – с каким-то непонятным внутренним торжеством смотрел на Игната Александр Иннокентьевич. – Ничему в жизни не удивляйтесь. Признаюсь вам, это самая очаровательная женщина из всех, с которыми мне довелось встречаться. Понимаю, почему Куприн написал «Суламифь», а замечательный поэт Георгий Иванов письма своей такой же любовнице подписывал «Ваш преданный антисемит». Скажу вам прямо, Игнат Николаевич: вы явно упускаете свой шанс.

Александр Иннокентьевич сделал паузу.

Игнат уже не мог понять ничего: «Неужели мы все плаваем, как рыбки в аквариуме? И еще: кто вообще на чьей стороне играет?»

– Я… люблю Елену, – неожиданно для себя самого почти выпалил Игнат.

– Так и любите. Но вы же всё равно, если по-православному рассуждать, в блуде живете. Так какая тогда разница, единожды блуд или дважды блуд? Прадед у меня говорил – а он купец был второй гильдии, в первую никонияне не пустили его – грех прелюбодеяния это когда с чужой женой,  блуд же не грех, а падение. И еще он это называл «Александрия». И добавлял, что при смерти всё поп исправит. Человек был он могучий, еще более могучий, чем дед. Когда умирал, полсостояния на Рогожское отписал. А жил он долго. И вы, Игнат Николаевич, обязательно должны жить долго. Беречь себя надо, и хозяйку свою. Да, вот еще, Игнат Николаевич… А вам обязательно на монтаже быть, и вообще все это время в Москве вертеться?

– Ну, в общем, да, а что?

– Да я бы вам советовал куда-нибудь уехать. Как говорится, «в деревню, в глушь, в Саратов»… И начать думать над новой книгой. О Русской Церкви именно как о Русской. А то вас опередят, я же уже вам говорил.

– Я подумаю.

– Ну, смотрите. Быстрее думайте.

Он опять замолчал, сам задумался, потом быстро проговорил: 

– Книга, правда, нужна.

И чуть кивнул, потом почему-то покачал головой. Протянул руку Игнату. Игнат тоже. – Ну, надеюсь, не прощайте, а до свидания. Рад познакомиться был, Игнат Николаевич. И – думайте насчет книги, деревни и глуши. Глебу Игоревичу поклон от меня.

 – Да, минуту, – вдруг почти вскрикнул Александр Иннокентьевич, когда Игнат был уже в дверях. – Ведь митрополит Ириней готов с вами встретиться.

– Когда?

– Да хоть сегодня, сейчас. Хотите, я позвоню?

– Ну… я не знаю…

– Погодите-погодите. Сейчас я наберу.

«Неожиданный поворот дела», – подумал Игнат. А хозяин кабинета уже слушал в трубке гудки.

– Иван Константинович… – вдруг заговорил он.

«С кем это он?... Ах, да…»

– Иван Константинович, вот тут у меня Вонифатьев. Вы ведь хотели его принять. Да-да. Когда? Прямо сейчас? Ну, тем лучше, наверное. Я скажу ему.

Он оторвался от трубки.

– Игнат Николаевич, сейчас за вами будет машина. Готовы?

– Ну, наверное.

– Да, он через двадцать минут выйдет. Будет прямо у входа ждать.

Алексей Иннокентьевич сказал это Игнату, а потом снова стал отвечать своему собеседнику:

– На рыбалку, да? Поеду. Тоже в Завидово? Нет? К вам в Теряеву Слободу? На пруды? С удовольствием. Ну, всего вам самого доброго. Он выходит. Да, да.

Положил трубку.

– Ну, в час добрый.

Игнат еще раз попрощался, спустился по лестнице, вышел на улицу. Ждал недолго, минут десять, на самом деле. Подъехала черная «Волга». Водитель приоткрыл дверцу:

– Игнат Николаевич?

– Да, я.

– Садитесь. Хотите – вперед, хотите – сзади… 

Игнат сел на переднее сиденье. Машина развернулась, и вскоре они уже ехали по Пироговке. Свернули в переулок, притормозили у небольшого трехэтажного дома за решетчатым забором, въехали во двор. Игнат, как ему объяснил водитель, поднялся по лестнице на третий этаж, прошел по коридору, постучал в третью по ходу дверь. Ему открыл сам митрополит – высокий длинно- и седобородый старик с глубоко впавшими глазами – и веселыми, и печальными одновременно. Как обратиться к митрополиту, Игнат толком не знал, но все же решил – как это делать, он видел у отца Аркадия – взять благословение. В ответ Владыка осенил его широким крестом.

– Ну, присаживайтесь, Игнат Николаевич. Рад очень познакомиться.

 Одна стена в кабинете была вся в иконах – все иконы, как Игнат заметил, древнего письма, новой ни одной. По другой были плотно расставлены полки с книгами. На столе стояла фотография Патриарха всея Руси и рядом, поменьше, Генерального секретаря, причем, Игнат обратил внимание, в маршальском мундире. Рядом – старая чернильница.

– Я внимательно прочитал вашу книгу. В ней очень много точных наблюдений. Очень много боли. Это, действительно, и есть настоящая русская боль. Я бы даже сказал, что вы – человек по душе бессознательно православный. Конечно же, это от предков. Но в главном она неверна. И, знаете, почему? Потому что вы не ведете церковного образа жизни, хотя и, безусловно, крещены. Я ведь прав?

– Да.

– Ну, вот видите. Если бы вы его вели, посещали бы храм, исповедовались, причащались, вы никогда бы ее не написали, во всяком случае, так бы не написали. Вы знаете, католиком или протестантом можно стать по книгам, а вот православным – только в живом опыте.

 

Митрополит говорил строго, внятно и в то же время доверительно и открыто. Речь его сильно отличалась от всегда в чем-то очень фривольной, хотя и строго начальственной, речи партийных начальников. За ним – Игнат это ясно ощущал – высились века.

– И если бы этот живой опыт у вас был, вы бы рассматривали Библию не только и не столько как историю еврейского народа, действительно, народа, даже если он и был когда-то избран Богом, глубоко падшего. Именно падшего, – он подчеркнул это еще раз. – Вы бы увидели в библейской истории, прежде всего, зеркало вашей собственной души, грешной и падшей, как и душа всякого человека, и моя, конечно, в первую очередь. И поняли бы необходимость покаяния. Вы женаты?

– Ну-у-у… Как бы сказать… 

– Вот именно, – митрополит улыбнулся. – Но я вас не осуждаю. Сейчас все так. Я уж не говорю «не венчаны», но даже и просто, как у нас в Церкви говорят, «по римским законам», не женаты. Хорошо хоть с одной женщиной живете. Я прав?

– Да, вы правы, – ответил Игнат и подумал: «Что они все о моей личной жизни, причем, один одно, а другой – другое?».

– Но христианский брак, – продолжал Владыка, – ведь это не просто жизнь с одной женщиной. Это множество, множество всего… Вы же историк и знаете старые требники. Так вот, ничего не изменилось. Ну, да ладно пока, – улыбнулся опять, и опять очень по-доброму, – а то убежите. Тем не менее, главное – нельзя быть вне Церкви и писать о Церкви. Ошибетесь обязательно. Поэтому прежде, чем писать, надо правильно жить. Вы спросите: как жить, когда общество вокруг неверующее? А я отвечу: не надо ничего афишировать. Живите праведно в тайне сердца своего. Но ведь для вас и это условие не имеет значения – вы не состоите в партии, не ходите на государственную службу, даже не преподаете. Вас трогать никто не будет – эти времена прошли…

Игнат не все даже до конца понимал, но слушать ему хотелось.

– Ваша книга продиктована раздражением. Признаюсь, я вас понимаю. Действительно, сегодня идет проникновение сионизма в Православную Церковь. И приход отца Аркадия Ламера, в который вас угораздило попасть, это один из главных, если не главный опорный пункт этого проникновения. Они спекулируют на богослужебных текстах. Но эти тексты не надо понимать буквально. Израиль, Сион – это Церковь Божия.

– Но ведь народ это слышит. И видит, кто ему это говорит.

– Народ никогда этого не услышит, уверяю вас. Это звучит на церковнославянском языке, на священном языке Церкви, и все, что произносится, выше злобы дня. Вот если перевести на русский, то да. Все эти имена станут слышны ясно и отчетливо. И начнут смущать. Они все, кстати, и хотят переводить на русский. Конечно, у них есть свои расчеты.  

– Но ведь то, что вы говорите, – просто самообман.

– Нет, Игнатий Николаевич, это священные слова, которые произносятся так два тысячелетия. И не нам их менять. А если у кого-то возникают вопросы, надо объяснять. Ветхий Израиль закончился, а Новый – это мы с вами, все православные люди. А отца Аркадия я сам бы с удовольствием лишил сана. Но, – Владыка развел руками, – бодливой корове Бог рогов не дал. Вот так вот. Никто меня не спрашивает. Да и Патриарха тоже, скажу вам честно. Но я вас, собственно, позвал не для этого разговора.

– А, для какого?

– О вашем фильме. Я уже говорил с Глебом Игоревичем.

– И что?

– Ну, он человек ведь упрямый. Всегда на своем настаивает.

– У вас какое-то недовольство? Или пожелание?

– Недовольство – я бы так не сказал… Пожелание – да, может быть. Если не поздно, конечно. Вы же уже скоро заканчиваете. Предупреждение, скорее.

– И какое предупреждение?

– Ну, что же, буду откровенен. Вы знаете, почему убили Александра Второго?

– Ну, у нас весь фильм об этом.

– Я знаю. Но все-таки?

– Из-за княгини Юрьевской.

– Правильно. Но не только потому, почему вы это пишете, показываете. Хотя все это верно, и как историк вы абсолютно правы, да и Глеб Игоревич со своей – я подчеркну это, именно со своей, я не буду сейчас уточнять, какой именно, – точки зрения тоже совершенно прав. Но посмотрите вот на что: где был убит несчастный, – он почему-то особенно отчетливо подчеркнул это слово, – Император?

– На Екатерининском канале.

– Вот именно. Случайность?

– Да, я понял вас.

– Знаете, что такое случайность? Это язык, на котором Бог разговаривает с человеком. Он погиб потому, что прелюбодействовал. Что такое прелюбодеяние? Это не просто блуд. Это превышение любви.

«Опять о том же, – вспомнил Игнат. – И опять один одно, а другой – другое. Но у Александра Иннокентьевича просто всё, а тут мудрено».

– Разве может быть превышение любви? В Евангелии же написано совсем по-другому.

– Евангельские слова относятся к любви духовной. А на плотскую наложены строгие ограничения. Ее вообще могло в мире не быть.

Митрополит встал, подошел к шкафу, достал книгу.

– Вот, послушайте. «Тогда Адам познал жену свою, и она зачала сына, чтобы род человеческий был сохранен деторождением, и человеческое естество не погибло. Когда совершилось преступление, тогда было разрешено и брачное совокупление. Таким образом, брак появился по необходимости».

Тут Владыка остановился и повторил:

– По необходимости, а не по чему-то другому. Не ради сладострастия и не ради какого-то особого ритуала. Читаю дальше. Обращайте внимание: «Ведь Бог мог и иным образом умножить человеческий род, если бы первозданные люди до конца сохранили заповедь Божию, поскольку и они были созданы без брачного совокупления». Это пишет великий русский святой, преподобный Иосиф Волоцкий, кстати, главный обличитель ереси жидовствующих, то есть, как раз подобных несчастному отцу Аркадию и его пастве. Так вот, а на брак был наложен закон, и жизнь в браке для христианина ничем не отличается от иноческого жития, кроме одного. Брачным дозволено рожать детей.

Игнат очень внимательно слушал. Это было как раз и именно то, о чем он писал в своей крниге «Вирус истории» – об изначальной и неисеоренимой вражде христианства к плотской любви – но это был взгляд совсем с другой стороны. Сильно это отличалось и от философии любви Глеба Игоревича.

– Так вот, – продолжал Владыка, – закон един для всех – и для царя, и для раба. Да что говорить – с царя и спрос иной, чем с раба. Я не могу написать для вас иной закон, даже если бы и хотел.

– Но император женился на Екатерине Михайловне, у них были дети.

– Да, женился. Но ведь, помимо того, что он ее безумно любил, – а это именно безумие, я подчеркиваю, – он имел и великую – действительно, великую – цель: создать истинно русскую династию. И он мог это сделать. Если бы, продолжая любить Екатерину Михайловну, даже обожать ее, как это принято было тогда по правилам так называемой куртуазии, но при этом не соединялся бы с ней плотски, хранил бы ее девство и свою собственную чистоту, а потом, когда овдовел, ну да, женился бы и родил детей, родил бы наследника от этого брака. Всё было бы чисто, и Государь имел бы полное право изменить законы и создать новую, чисто русскую династию, как о том мечтает уважаемый Глеб Игоревич. Повторю, мечтает.

– Но ведь после их первой встречи прошло двадцать лет почти…

– Первые христиане по много лет не касались жен, не то, что других женщин, а потом сходились только один или два раза, только для деторождения, а не для услаждения. Потому христианство и выжило. Правильная жизнь на самом деле дает силы и человеку, и народу, а страсти расслабляют. Поэтому те, кто сегодня говорят, что христианство погубило русский народ, сделало его слабым, что лучше всего было бы ему оставаться в язычестве, – да что говорить, и у вас в книге есть намеки на это – глубоко заблуждаются. Вот вам, кстати, и ответ на всё то, о чем вы написали. Но вернемся к Государю и Светлейшй Княгине.  Я уверен, в этом случае сын, который непременно родился бы, мог бы положить начало новой династии. А так… Вышло все, как вышло.

– Но ведь есть и потомки.

– Ну, что же? Бог милостив. Всё может быть. В конце концов, Давид согрешил двойным грехом – не только прелюбодеянием, но и убийством, как, на самом деле, и несчастный Император наш Алексадр Второй – ведь он своей страстной связью, несомненно, сократил жизнь бедной Императрице Марии Александровне. Не от горя ли она на самом деле умерла? Так ведь и царь Давид овладел Вирсавией, женой Урии Хеттеянина, и от их союза родился сначала премудрый Соломон, а потом и Сам Христос Спаситель.  Правда, первый их ребенок от этого брака родился мертвым – в наказание за грех. Вот вам, кстати, и Ветхий Завет как история грехов человеческих, а вовсе не пропаганда сионизма, уж простите за откровенность. Почему всё так? И у Императора с Княгиней сынок умер, Борис. У Господа свои суды. Род выжил, да. Но сам Император должен был погибнуть – ему много раз были посланы знаки одуматься. Впрочем… Может быть, это я все со своей монашеской колокольни говорю. А с царской оно и иначе будет.  Я ведь монах, даже женат никогда не был, может, чего и не знаю. Как там Глеб Игоревич фильм называет? Я имею в виду так называемую режиссерскую версию.

– «Любовь и кровь». 

– Вот-вот. Это одно и то же. За любовь – кровь. И наоборот. Говорят, это самая банальная рифма… Да, и еще третья к ней – «вновь». Вновь и вновь – за любовь – кровь. Вот я и стихами заговорил… Подумайте, Игнатий Николаевич, до чего же всё точно! Самое банальное ведь и есть самое главное. В этом мое предупреждение и состоит. А так – вы свободны с Глебом Игоревичем писать и снимать так, как думаете. Не могу я ни благословить, ни запретить вам. Уж простите меня, старика, если чем обидел. Я, может быть, и сам бы хотел, чтобы было иначе, но я безсилен.

Он замолчал.

– Я вообще безсилен, – задумался. – Бог силен.

Добавить комментарий

Ф.И.О *
Эл. почта
Телефон
Сообщение *
Проверочный код *
Введите решиение выражения на картинке ниже

нажмите на картинку для ее обновления


* - Поля для обязательного заполнения.